Поиск
  • Примэрия Вулканешты

Мировая боль хирурга Валерия Митиш


В течение часа он готов лететь и спасать в любую точку планеты.

Интервью с директором НИИ неотложной детской хирургии и травматологии, заслуженным врачом России Валерием Митиш несколько раз откладывалось по объективным причинам - срочные операции, внеплановые и плановые консультации, совещания и конференции.

Потом грянул форс-мажор - бойня в технологическом колледже в Керчи.

Двадцать погибших, десятки раненых. Валерий Афанасьевич сразу улетел в Крым и вернулся в Москву с наиболее тяжелыми из пострадавших... До журналистов ли тут?

Встретились мы через несколько дней в маленьком (метров десять в квадрате) кабинете директора в здании на Большой Полянке.

Про тревожный чемоданчик

- Давайте начнем разговор, пока опять где-нибудь не тряхнуло, не рвануло или не упало, а вы не полетели спасать, Валерий Афанасьевич...

- Да, в Керчи случилась страшная трагедия. Утешает лишь то, что подобное происходит не так часто.

- Но на ваш век, подозреваю, хватает с избытком.

- Специализация у меня такая, занимаюсь ранами и раневыми инфекциями. Именно с этого много веков тому назад и зарождалась хирургия.

- А где же ваш тревожный чемоданчик?

- Есть, на другом этаже стоит... Вероятно, знаете, что в нашем институте работает уникальная бригада врачей, которая летает в страны, где произошли тяжелые стихийные бедствия. В основном землетрясения с большим количеством погибших.

Этой истории тридцать лет. Первой была Армения. 9 декабря 1988 года в Спитаке и Ленинакане погибло не менее 25 тысяч человек. По другим данным - до 150 тысяч. Многие медики из разных уголков СССР прилетели помочь пострадавшим.

- И вы?

- И я...

Надо сказать, в Советском Союзе не было большого количества врачей, обладавших достаточным опытом для оказания квалифицированной хирургической помощи при подобных катастрофах, поскольку наиболее значимые из них - землетрясения в Ашхабаде в 1948 году и в Ташкенте в 1966-м - случились с интервалом почти в двадцать лет. Трагедия в Армении произошла с еще большим перерывом.

У тяжелых повреждений мягких тканей и костей есть своя специфика. О ней знали в основном хирурги, которые лечили пострадавших при завалах шахтеров. А в Спитак и Ленинакан приехали врачи с разным опытом, все искренне хотели помочь. Но желания порой мало, надо уметь.

Среди прочих работал в Армении и профессор Леонид Рошаль, в тот момент возглавлявший отделение неотложной детской хирургии института педиатрии Академии медицинских наук. Позже он рассказывал, что именно тогда, в декабре 1988-го, окончательно понял: нуждающихся в помощи ребятишек должны лечить детские хирурги. Это наиболее эффективно. И Леонид Михайлович начал создавать специализированную бригаду, учредил международный благотворительный фонд.

- На этой теме вы и познакомились?

- Да, но семью годами позже. В 1988-м я еще не занимался детьми и работал в отделении ран и раневой инфекции института хирургии имени Вишневского Академии медицинских наук. Когда случилась трагедия в Армении, первым же спецбортом по приказу министра здравоохранения СССР Евгения Чазова вылетел туда вместе с коллегами. Пробыл до Нового года, постоянно оперировал, поскольку число пострадавших зашкаливало.

С Леонидом Михайловичем в Армении мы не пересеклись, хотя и находились где-то рядом. Видимо, он услышал обо мне от знакомых медиков.

- В институт имени Вишневского вы когда пришли?

- В 1986-м. А четырьмя годами ранее окончил Кишиневский мединститут, прошел интернатуру в республиканской клинической больнице у великолепных хирургов Леонида Ензина и Степана Кирияка, которых считаю своими учителями в профессии. Под их присмотром начал оперировать. Потом три года отработал в районной больнице города Вулканешты на юге Молдавии. Там жили мои родители, я родился и вырос, оттуда уехал на учебу в Кишинев. А в 1983-м, получается, вернулся.

В последние пару десятилетий стало модно очернять СССР, особенно этим грешат в бывших союзных республиках. А вот вы знаете, что Кишиневский государственный мединститут - это, по сути, Первый Ленинградский мед? В начале осени 1941 года, когда над городом нависла угроза блокады, вуз эвакуировали в Кисловодск - с анатомическим музеем, научной и технической базой, профессорско-преподавательским составом и студентами. В 1944-м, после освобождения Молдавии, советское правительство приняло решение не возвращать институт в Питер, а перебазировать его в Кишинев, где медицинских вузов раньше не было, зато врачей не хватало. В конце семидесятых годов я учился у ленинградской профессуры!

И как после этого можно хаять Советский Союз, называть его оккупантом национальных республик?! По сути, медицинская наука в Молдавии была создана после войны.

- Мы отвлеклись, Валерий Афанасьевич.

- Так вот. После трех лет работы в районной больнице в Вулканештах я решил подать документы в ординатуру, продолжить обучение по специальности.

Планировал заниматься в Кишиневе, чтобы не уезжать далеко от дома, на выходные навещать родителей и жену с детьми - я рано завел семью.

Неожиданно мне предложили поступать в клиническую ординатуру в Москве, в институт хирургии имени Вишневского. Я не хотел ехать, сопротивлялся, но родители сказали, что нельзя упускать такой шанс. Для них учеба в столице казалась чем-то фантастическим. Мама работала учительницей молдавского языка в школе, папа был фельдшером на санэпидстанции.

Словом, послушался совета и поехал. Попал в отделение ран и раневой инфекции. Сначала испытывал разочарование, пока не понял, что это интересная специальность, которая лишь на первый взгляд кажется скучной и узконаправленной. Не секрет, что в какой-то момент гнойная хирургия комплектовалась кадрами по остаточному принципу. Да и технически оснащалась из рук вон плохо.

Но в институте имени Вишневского уже тогда действовали по-другому. В 70-80-е годы прошлого века там разработали метод активного хирургического лечения ран, ставший революционным для своего времени. О чем речь? В гнойную хирургию были внедрены реконструктивные и пластические операции.

В этом смысле землетрясение в Армении дало нам огромный опыт. Тех пострадавших, которых не успели долечить на месте, мы перевели в Москву. У нас было полное отделение тяжелых пациентов - более шестидесяти человек. Потом их всех вылечили и выписали.

Про карьеру

- Про знакомство с Рошалем вы так пока и не рассказали.

- Не торопитесь, подвожу к этому. С Леонидом Михайловичем мы впервые встретились в мае 1995-го, когда сильное землетрясение случилось на Сахалине. Поселок Нефтегорск остался в руинах, погибло более двух тысяч человек. Бригада из института имени Вишневского вылетела туда по приказу главы Минздрава России. Пострадавших разместили в больницах Южно-Сахалинска, Охи, Владивостока и Хабаровска. Мы работали с наиболее тяжелыми.

Тогда я и встретил доктора Рошаля. Он пришел посмотреть на мою операцию. Не скрою, меня это поразило. Профессор, опытный хирург и уже известный человек не стеснялся спрашивать, как лечить детей. Сидел и записывал то, что я говорил. На мой взгляд, показательный штрих.

Еще на меня глубокое впечатление произвела активность Леонида Михайловича. Он объехал больницы, где лежали дети, сделал разведку, улетел в Москву, собрал детских хирургов, вернулся на Дальний Восток и приступил к работе. Потом дополнительно привез специалистов, которые при помощи реактивов прямо у операционного стола определяли жизнеспособность поврежденных тканей.

Человек-энерджайзер! Разумеется, мне это понравилось.

Очередная моя встреча с Леонидом Рошалем произошла в Стамбуле в 1999 году. На этот раз сильно тряхнуло Турцию. У меня был плановый отпуск, и я полетел туда сам, не дожидаясь официальных приглашений. Один из моих родных языков - гагаузский - созвучен с турецким, поэтому переводчик не требовался. Устроился в крупнейшую муниципальную больницу и занялся привычным делом - стал оперировать. Турки моментально создали необходимые условия для работы, выделив мне трехэтажное здание гемодиализа и трансплантации органов с двумя современными операционными. Лучшее место, чтобы сконцентрировать самых тяжелых больных. Все находилось под рукой, очень удобно.

После землетрясений бывает много пациентов с так называемым краш-синдромом, иначе говоря, эффектом длительного раздавливания тканей. Упавшие элементы здания блокируют человека, воздействуют на разные части тела, бывают разрывы кожного покрова и даже внутренних органов, переломы, размозжения. Сложность в чем? Из-за сдавливания возникает ишемия, кровь не доходит до определенных участков, начинается омертвение, в первую очередь мышц. Когда человека извлекают из-под завалов, продукты распада в большом количестве попадают в кровеносное русло. Мышечный белок забивает канальцы и поражает почки, те перестают работать, и пострадавший гибнет от интоксикации.

Таким пациентам жизненно необходим гемодиализ, очищение крови. Турки это обеспечили. Плюс, повторяю, идеальные операционные.

Леонид Рошаль приехал в Стамбул на несколько дней раньше меня, определил количество пострадавших детей и улетел за своей бригадой. Встретились случайно, обрадовались друг другу. Леонид Михайлович стал расспрашивать, что я успел сделать. Говорю в шутку: "Уже прооперировал и всех ваших детей". Он изумился: "Как?" Конечно, не всех, но самым тяжелым постарался помочь.

- Опередили!

- Это не спорт и не соревнование. Скорее, я говорил бы о философии.

- В каком смысле?

- В буквальном. Раневая и гнойная хирургия в полной мере соответствуют законам диалектики, а в их основе лежат причинно-следственные отношения. Очаг поражения - причина, следствием становятся воспаление, интоксикация, сепсис. Что надо делать? Убирать источник, тогда исчезнет и остальное.

Раньше поступали как? Вскрывали рану и давали отток, после чего больной еще долгое время лежал в лихорадке, пока организм сам не побеждал заразу. Мы же в институте имени Вишневского сразу вырезали очаг нагноения, полностью. При этом, конечно, возникали огромные раны. А как иначе?

- В КВН когда-то шутили: хирург - это гуманист с ножом в руке.

- Так и есть. Между тем другие хирурги долго боялись использовать наш метод. Вдруг пациент умрет, кому нести ответственность?Вот и в Турции была такая картина. Я сразу стал оперировать, не отходил от стола с утра до ночи. Из-за применяемой методики у больных формировались колоссальные раны, и местные коллеги смотрели на происходящее квадратными глазами. Что потом делать с жуткими ранами? Пошла молва, мол, русский портачит со страшной силой, отберите у него скальпель.Через сутки выяснилось, что прооперированные почувствовали себя лучше, наметилась положительная динамика. Еще день спустя разговоры и шепоток за моей спиной стихли. А потом начался обратный процесс: на операции начали ходить словно на шоу, чтобы увидеть, как я все делаю. Сперва заглянули двое местных врачей, потом четверо, десятеро... Пока в операционной не стало тесно. Буквально через неделю меня уже просили прооперировать вне очереди того или иного больного.

- Вы сказали, что полетели в Стамбул в собственный отпуск. Хозяева компенсировали вам расходы?

- В подобных поездках мы с коллегами все делаем бесплатно. Всегда! Так было и так будет. Это миссия. Брать за нее деньги грешно, аморально. Разве допустимо наживаться на трагедии? Максимум возможного - сохранение среднего заработка на время поездки по основному месту службы. Всё!

В Стамбуле я работал в восточной части города, Леонид Рошаль - в западной, где собрал много детей. В особо сложных случаях он звал меня на консультации. Мы плодотворно сотрудничали.

С того времени Леонид Михайлович и предлагал перейти к нему в штат. В 2001 и 2003 годах мы вместе летали в Индию и Алжир. Он каждый раз писал письма на имя директора института имени Вишневского, где я занимал должность старшего научного сотрудника, просил отпустить в командировку, объясняя, что его специалисты не обладают подобным опытом лечения гнойных ран. Конечно, это создавало определенные неудобства, мои отлучки не очень нравились начальству.

- И сколько же лет Леонид Михайлович уговаривал вас?

- С 1 января 2005 года тружусь здесь. В принципе меня долго все устраивало и на прежнем месте работы. Никогда не был озабочен строительством собственной карьеры, не ставил перед собой таких целей.

- Директором НИИ вас когда назначили?

- 1 июня 2015 года.

- И все это время остаетесь в раскидистой тени мэтра?

- Меня это никак не смущает. Рошаль - легендарное имя, его зовут в президиумы, на трибуну, а я спокойно занимаюсь работой. Амбициями руководителя, повторяю, не обременен, ориентируюсь на иные жизненные цели. Более того, мы молимся всем коллективом, чтобы Леонид Михайлович подольше оставался с нами. Его опыт, высочайшая активность, известность очень помогают институту.

Про принципы

- Но кабинет у вас, Валерий Афанасьевич, все равно неправильный. Больно уж скромный для директора. Даже приемной с секретаршей нет.

- Разве дело в размерах помещения или богатой мебели? Правильный кабинет! Удобный. Главное, что мне в нем комфортно. К тому же редко тут засиживаюсь.

Я вот начал рассказывать, как доктор Рошаль уговаривал перейти сюда, в этот институт. Он соблазнил возможностью создать с нуля отделение гнойной хирургии, отдел ран и раневых инфекций, показал проект строительства нового хирургического корпуса. Того, в котором мы сейчас беседуем.

Леонид Михайлович пятнадцать лет боролся за разрешение, позволяющее возвести в центре Москвы современное здание, где лечили бы тяжелобольных ребятишек. Долго слышал отказы, но добился своего. За полтора года построили - летом 2005-го начали, к 2007-му закончили. Четыре этажа - под землей, шесть - на поверхности, и сверху еще вертолетная площадка. И это практически в шаговой доступности от Кремля.

Решить такую задачу мог лишь Леонид Рошаль со своими уникальными организаторскими и пробивными способностями. Зато теперь у нас есть великолепная возможность оперативно доставлять пострадавших детей в институт и оказывать им всю необходимую помощь.

Я начал работать в НИИ зимой 2005-го, а осенью того же года случилось мощное землетрясение в Пакистане. Мы сразу полетели туда. До моего перехода Леонид Михайлович считал, что десятидневной командировки в "горячую точку" вполне достаточно. Мол, тяжелых больных прооперировали, а с остальным справятся без нас. Я доказывал, что нужен месяц. Тогда можно сделать что-то существенное, реально помочь пациентам.

В Пакистане тоже было огромное количество пострадавших, мы работали максимально интенсивно, но при всем желании не успевали уложиться в десять дней. Накануне вылета в Москву Рошаль подсел ко мне и спрашивает: "Что будем делать?" Я ответил: "Если по-хорошему, надо оставаться. Правда, виза завтра заканчивается..." Леонид Михайлович протянул руку: "Давай паспорт". Уж не знаю, как он это сделал, однако тем же вечером в документе стоял новый разрешающий штамп сроком на месяц...

За первые дни мы очистили гнойные раны, после чего наступил второй, не менее ответственный этап регенерации. Из курса философии нам знаком закон единства и борьбы противоположностей. Плюс не может без минуса, инь без яна. Вот и в медицине разрушительные процессы всегда соседствуют с созидательными. Организм сразу включает механизм восстановления, как только появляется шанс.

Сначала мы сознательно формировали огромные дефекты, удаляя гнойные очаги, оставляли открытые раны, а потом замещали пораженные сегменты новыми, здоровыми, выполняя пластические операции.

- Вы делились опытом с иностранными врачами?

- Конечно. Зарубежные коллеги часто подходили, прося разрешения поработать в наших бригадах хотя бы ассистентами. Из Америки, Англии, Германии, Франции. Поначалу я искренне недоумевал: "Ребята, вам это зачем? У вас хорошая хирургия, вы сами большие мастера". Оказывается, им была интересна методика лечения именно гнойных ран. Разумеется, мы принимали помощь. Лишних рук не бывает.

Семейный врач из Молдовы переехала в Югру лечить детей и взрослых

Опыт накоплен большой. После Пакистана были две поездки в Индонезию: в 2006-м трясло остров Ява, в 2009-м - Суматру. В том же 2009-м летали в сектор Газа. После операции "Литой свинец", которую израильтяне проводили против палестинцев, серьезно пострадало много детей. Провели там десять дней. Оперировали, лечили. Всё как обычно.

Нас в той поездке было четверо, включая Леонида Михайловича.

- Для вас имеет значение, кого спасать - своего или чужого, героя или подлеца?

- Никакого. Врачи не смотрят пациенту в паспорт, не интересуются вероисповеданием, национальностью, идейными или политическими убеждениями. Перед нами человек, которому надо оказать помощь. Остальное - побоку.

Правда, я с того света настоящих врагов не вытаскивал, а вот Леониду Рошалю случалось в Нагорном Карабахе лечить пострадавших по обе линии фронта...

Понимаете, хирург не может работать хуже, чем умеет, сознательно вредить кому бы то ни было. Или он не врач, не ту профессию выбрал.

Про арифметику

- Какая из ваших загранкомандировок оказалась самой сложной, Валерий Афанасьевич?

- В 2010-м на Гаити пришлось непросто. Отработали месяц, собирались уезжать, уже и обратные билеты были на руках, но из центрального офиса ЮНЕСКО к нам обратились с просьбой задержаться еще на неделю, мотивируя это тем, что результаты нашего лечения высокоэффективны.

- Остались?

- Конечно. Хотя начиналась та поездка, скажем так, своеобразно.